Отшумели дожди и мороз кружева...
Отшумели дожди и мороз кружева Разбросал уж по блюдцам синеющих окон, И густая доселе у прясла трава, Полегла, как волос твоих вьющихся локон. И сугроб средь двора, чьё величие в ночь, Преисполнившись чувством невольной обиды, Словно в церкви твоя не рождённая дочь, По ушедшей весне уж отвёл панихиду. Лишь стожок за избой, чей-то сдавленный крик, Обхватив коготками купальницы донник, Всё к тебе, как с клюкой седовласый старик, Недалёкого прошлого тянет ладони. В коих просьба присесть осторожно к столу, И душой обнаженной, притронувшись к свечке, Еле слышно сгрести с пепелища золу, А потом уж и снег прошлогодний с крылечка. Чтобы в свете зажжённых уже фонарей, Улыбнувшись рожку напоследок младому, Покормить, наконец-то, его снегирей, Что уселись на снег у крыльца его дома.
Отшумели дожди и мороз кружева Разбросал уж по блюдцам синеющих окон, И густая доселе у прясла трава, Полегла, как волос твоих вьющихся локон. И сугроб средь двора, чьё величие в ночь, Преисполнившись чувством невольной обиды, Словно в церкви твоя не рождённая дочь, По ушедшей весне уж отвёл панихиду. Лишь стожок за избой, чей-то сдавленный крик, Обхватив коготками купальницы донник, Всё к тебе, как с клюкой седовласый старик, Недалёкого прошлого тянет ладони. В коих просьба присесть осторожно к столу, И душой обнаженной, притронувшись к свечке, Еле слышно сгрести с пепелища золу, А потом уж и снег прошлогодний с крылечка. Чтобы в свете зажжённых уже фонарей, Улыбнувшись рожку напоследок младому, Покормить, наконец-то, его снегирей, Что уселись на снег у крыльца его дома.