Шекспир111-119
111 Уж, коль винить, то только лишь за то, Что жаждал нег томительных и страстных От сонма глаз чувствительных и властных, А те не прочь и сами на повтор. Вот потому и слыл средь чудаков, У коих нет ни родины, ни флага, Творцом идей безнравственного блага И всяких там вселенских бардаков. Я ныне тот, кто жаждет стать иным, Назло всем тем, чьих рук касались губы, И только ты, о, милая голуба, Могла бы стать альковом тишины. Взойди на трон грехов моих, о, Ночь, Чтоб, пусть не мне, а тем, кто с ней помочь. 112 Лишь мысль о том, что он, мой Друг, когда-то жил, Но пал на дол сырой за честь и в честность веру, Даёт мне шанс не стать тупым легионером Во снах – Греха, а в явь - Предательства и Лжи. Он жизнь вдохнул в уже увядшие цветы Строки моей о нас, о тех, из тех столетий, Чей стих давно, уснув навек, осенний ветер, И чьи близки нам были тайные мечты. И вот теперь, когда и год, и век иной, И снег не тот, что нам когда-то падал в длани, Под бой часов лихую песнь о нём горланя, Я будто вновь прощаюсь с ним, а он со мной. И так уж сонм годов подряд, чтоб я писал, Уходит он, но тот, живой, на небеса. 113 В тот час, когда ушёл ты в мир иной, Я стал слепым, как крот в норе столетний, И все о нас интриг возня и сплетни Ушли в дымы и морок параной. Но что с того, земная красота И вёсен гвалт над ровными полями Не тешат взор своими журавлями, Вокруг коль мрак, тоска и пустота. С тобой же ночь казалась светлым днём, Болот же смрад – кофейным ароматом, А сентября божественное злато- Костра в тиши рубиновым огнём. Теперь, увы, всё то, что в той весне, Я вижу лишь и, то едва, во сне. 114 И я, как те, кто сласть любви вкусил, Хлебнув сполна и радостей и горя, Не зрю уж в мир сквозь розовые зори Её болот и гибельных трясин. Не всё ведь то, что золото, блестит, Не значит, коль уж видимо, то рядом, Ведь даже страсть бывает жгучим ядом, Когда она, душа моя, не спит. И рвётся вон из тьмы скабрезных дум, Туда, наверх безудержностью воли, Где нет ни слёз, что молнией, ни боли, Ни с подаяньем выстраданным сум. Виновна мглы мучительная тишь, Что слышит то, что плоти любо лишь 115 Тогда, при свете матовом свечи, Простишь, ведь знаю, милостивый Боже!.. Что нет её мне ближе и дороже, Кривил душой я, ей шепча в ночи. Не знал ведь, право, встречу, что весной, Ручьи, босыми пятками волнуя, Вдали от дома Грацию иную Иные очи с негою иной. Был слеп доселе, видел, коль лишь то, Была ли прихоть барская природы, Иль всё же к страсти юношеской мода!.. Что в локон светлый мною завито. Теперь я вижу!.. счастье и уют Любви особый привкус придают. 116 Мешать не буду я сердцам двоих В одно, как мир, большое сердце слиться, Ведь страсть на то и страсть, что третьим лицам Не место там, средь их истом и лих. Коль есть она, любовь, то на века, Будь старец ты дряхлеющий иль львёнок, Не страшен ей ни цвет срамной пелёнок, Ни мат вослед, ни сталь в живот клинка. Она не арлекин у Бытия, Что в огнь веков, как сор, швыряет души, А тот, средь бурных вод, участок суши, Где я лишь твой, а ты всегда моя. Не прав же коли я, благоволи Стереть меня, мой друг, с лица земли. 117 Порочен я, в том каюсь пред тобой: И в ночь глядел бесстыдными очами, И в грех вводил распутными речами, И плоти зов знавал любой ценой. Ты вправе мстить, что был не с теми мил, Не с теми спал, не в те стучался двери, И не на той пожизненной галере, Увы, себе я место застолбил. Припомни всё: и древо, и ребро, И тот апорт меж судорожных кочек, Лишь не гони отшельника из ночи, Авось воздаст молитву за добро. А что грешил, тому всему виной, Моя любовь на век к тебе одной. 118 Иной как раз, чтоб яств усилить вкус, Кладут поверх их всяческие травы, Так я блаженств земных, изведав с павой, Себя к тебе святой печатью уст. И мёдом слов устлать, чтоб тропку в рай Снегами зим и падалицей вёсен, По коей нам в оранжевую осень Брести сквозь март берёзовый и май. А там, даст Бог, тобой переболев, Врачует лишь покой живот мятежный, На простыне от Gucci белоснежной, Усну навек средь стонущих дерев. А ты умчишь, как ряби лунной блик Туда, где синь и ветер хладный в лик. 119 Чего я только в жизни кочевой Не испытал, не сдвинул, не отвергнул! Познал и мощь величия, и скверну Не стать ли богом!.. мысли чумовой. А скольких судеб счастия лишил, Взлетая ввысь и падая в ущелье, С одной, увы, лишь мерзостною целью, Чтоб стали жёнам бывшими мужи. Стервец, что скажешь!.. Зло, познав во зле, Увидел - ты, то лучшее, что сможет, Моей стези пороки подытожив, Предать мой прах впоследствии земле. А что до бед, от коих сам устал- Их нет, когда ты наземь пеплом пал.
111 Уж, коль винить, то только лишь за то, Что жаждал нег томительных и страстных От сонма глаз чувствительных и властных, А те не прочь и сами на повтор. Вот потому и слыл средь чудаков, У коих нет ни родины, ни флага, Творцом идей безнравственного блага И всяких там вселенских бардаков. Я ныне тот, кто жаждет стать иным, Назло всем тем, чьих рук касались губы, И только ты, о, милая голуба, Могла бы стать альковом тишины. Взойди на трон грехов моих, о, Ночь, Чтоб, пусть не мне, а тем, кто с ней помочь. 112 Лишь мысль о том, что он, мой Друг, когда-то жил, Но пал на дол сырой за честь и в честность веру, Даёт мне шанс не стать тупым легионером Во снах – Греха, а в явь - Предательства и Лжи. Он жизнь вдохнул в уже увядшие цветы Строки моей о нас, о тех, из тех столетий, Чей стих давно, уснув навек, осенний ветер, И чьи близки нам были тайные мечты. И вот теперь, когда и год, и век иной, И снег не тот, что нам когда-то падал в длани, Под бой часов лихую песнь о нём горланя, Я будто вновь прощаюсь с ним, а он со мной. И так уж сонм годов подряд, чтоб я писал, Уходит он, но тот, живой, на небеса. 113 В тот час, когда ушёл ты в мир иной, Я стал слепым, как крот в норе столетний, И все о нас интриг возня и сплетни Ушли в дымы и морок параной. Но что с того, земная красота И вёсен гвалт над ровными полями Не тешат взор своими журавлями, Вокруг коль мрак, тоска и пустота. С тобой же ночь казалась светлым днём, Болот же смрад – кофейным ароматом, А сентября божественное злато- Костра в тиши рубиновым огнём. Теперь, увы, всё то, что в той весне, Я вижу лишь и, то едва, во сне. 114 И я, как те, кто сласть любви вкусил, Хлебнув сполна и радостей и горя, Не зрю уж в мир сквозь розовые зори Её болот и гибельных трясин. Не всё ведь то, что золото, блестит, Не значит, коль уж видимо, то рядом, Ведь даже страсть бывает жгучим ядом, Когда она, душа моя, не спит. И рвётся вон из тьмы скабрезных дум, Туда, наверх безудержностью воли, Где нет ни слёз, что молнией, ни боли, Ни с подаяньем выстраданным сум. Виновна мглы мучительная тишь, Что слышит то, что плоти любо лишь 115 Тогда, при свете матовом свечи, Простишь, ведь знаю, милостивый Боже!.. Что нет её мне ближе и дороже, Кривил душой я, ей шепча в ночи. Не знал ведь, право, встречу, что весной, Ручьи, босыми пятками волнуя, Вдали от дома Грацию иную Иные очи с негою иной. Был слеп доселе, видел, коль лишь то, Была ли прихоть барская природы, Иль всё же к страсти юношеской мода!.. Что в локон светлый мною завито. Теперь я вижу!.. счастье и уют Любви особый привкус придают. 116 Мешать не буду я сердцам двоих В одно, как мир, большое сердце слиться, Ведь страсть на то и страсть, что третьим лицам Не место там, средь их истом и лих. Коль есть она, любовь, то на века, Будь старец ты дряхлеющий иль львёнок, Не страшен ей ни цвет срамной пелёнок, Ни мат вослед, ни сталь в живот клинка. Она не арлекин у Бытия, Что в огнь веков, как сор, швыряет души, А тот, средь бурных вод, участок суши, Где я лишь твой, а ты всегда моя. Не прав же коли я, благоволи Стереть меня, мой друг, с лица земли. 117 Порочен я, в том каюсь пред тобой: И в ночь глядел бесстыдными очами, И в грех вводил распутными речами, И плоти зов знавал любой ценой. Ты вправе мстить, что был не с теми мил, Не с теми спал, не в те стучался двери, И не на той пожизненной галере, Увы, себе я место застолбил. Припомни всё: и древо, и ребро, И тот апорт меж судорожных кочек, Лишь не гони отшельника из ночи, Авось воздаст молитву за добро. А что грешил, тому всему виной, Моя любовь на век к тебе одной. 118 Иной как раз, чтоб яств усилить вкус, Кладут поверх их всяческие травы, Так я блаженств земных, изведав с павой, Себя к тебе святой печатью уст. И мёдом слов устлать, чтоб тропку в рай Снегами зим и падалицей вёсен, По коей нам в оранжевую осень Брести сквозь март берёзовый и май. А там, даст Бог, тобой переболев, Врачует лишь покой живот мятежный, На простыне от Gucci белоснежной, Усну навек средь стонущих дерев. А ты умчишь, как ряби лунной блик Туда, где синь и ветер хладный в лик. 119 Чего я только в жизни кочевой Не испытал, не сдвинул, не отвергнул! Познал и мощь величия, и скверну Не стать ли богом!.. мысли чумовой. А скольких судеб счастия лишил, Взлетая ввысь и падая в ущелье, С одной, увы, лишь мерзостною целью, Чтоб стали жёнам бывшими мужи. Стервец, что скажешь!.. Зло, познав во зле, Увидел - ты, то лучшее, что сможет, Моей стези пороки подытожив, Предать мой прах впоследствии земле. А что до бед, от коих сам устал- Их нет, когда ты наземь пеплом пал.