МОЛОДОЙ ЧУКЧА РАСКРЫЛ НЕМЕЦКИХ ДИВЕРСАНТОВ АБВЕРА ПО ОДНОЙ ДЕТАЛИ

Они шли задом наперёд, вязали на сапоги оленьи лапы, копыто к копыту, чтоб след ложился ровно. Гасили кострища, притрушивали пеплом мох, заметали за собой всё. Чужие учли ветер, карты, шифры. Одного не учли — парня двадцати трёх лет, который с младенчества читает снег и мох, как другие читают буквы. Меня зовут Ваули. И я увидел то, чего не бывает: олень не ступает так ровно. Здесь прошёл человек. И я пошёл следом. Распадок лежал в низине, между двумя каменными горбами. Туман стелился по земле, не поднимаясь выше колена, — плотный, белый, как парное молоко. Наверху висело солнце. Оно не заходило уже вторую неделю. Ночь и день слиплись в один долгий свет, от которого резало глаза и путалось время. Собаки встали сами. Не по команде. Вожак, Сэрако, повёл ухом назад, ко мне, и не тронулся дальше. Я знал эту повадку. Так он делал, когда чуял медвежью падаль или чужого человека. Я сошёл с нарт. Комарьё поднялось от мха серым облаком. Село на лицо, на шею, полезло в уши. Я не отмахивался. Кто машет руками в тундре — тот пугает то, что хочет разглядеть. Кострище было затёрто. Хорошо затёрто — не по-нашему. Оленный человек, каюр, не станет прятать огонь. Огонь в тундре — это жизнь, его не стыдятся. А тут кто-то разровнял золу, накидал сверху мокрого мха, притоптал. Я присел и разгрёб пальцами. Под верхним слоем зола была сухая. Значит, гасили не водой — землёй. Торопились. Я обошёл стоянку по кругу, широко, метров за двадцать. Так делал отец, так делал дед. Не лезь в середину, читай края. И на краю я нашёл их. Следы оленя. Много следов. Ровная цепочка копыт уходила из низины на восток, к побережью. Красивая цепочка. Слишком красивая. Я сел на корточки и смотрел долго. Живой олень идёт вперевалку. Он торопится к ягелю, шарахается от кочки, ставит ногу вкось, оскользается на мокром камне. Его след дышит, петляет, живёт. А эта цепочка шла как по натянутому ремню. Копыто за копытом, шаг в шаг, будто их отмеряли пальцем. Ни одна нога не встала косо. Ни одна. Так не бывает. Я тронул один отпечаток. Копыто продавило мох неглубоко — олень лёгок, он ступает мягко, широко разводя пальцы. А вот в середине отпечатка мох был примят до самого корня, до чёрной земли. Твёрдым. Узким. Там, где у оленя пусто, что-то давило вниз. Каблук. Холодок прошёл по спине, и это был не туман. Человек надел на сапоги оленьи лапы. Отрезал у зверя копыта с бабками и подвязал ремнями к подошве. Старый охотничий обман — так путают волка, так уходят от кровника. Но волка обманешь, а мох нет. Мох помнит вес. Олень весит на четыре ноги, человек — на две. И каблук всегда выдаст пятку. Я поднялся и пошёл вдоль цепочки, ведя собак в поводу. Следов было двое. Потом трое. Потом я сбился — они шли гуськом, нога в ногу, и старались, чтоб задний ступал в отпечаток переднего. Но на сыром спуске к ручью один оскользнулся. Оленья лапа съехала вбок, и под ней открылось ясное — рубчатый оттиск подошвы. Кованый. Гвозди по ранту, подковка на каблуке. Не наш сапог. Я стоял над этим оттиском и слушал, как звенит комарьё. Не браконьеры. Браконьер не режет копыта, чтоб прятаться. Не наши. Наши в такую даль, на край земли, где только погранзастава да метеостанция, задом наперёд не крадутся. Здесь чужие. Много. И идут они не абы куда — цепочка тянулась ровно на восток, туда, где над серой водой торчала мачта. Метеостанция.