Шекспир 52-57
52 Владея всем, чем ты наделена: И красотой, и разумом, и властью, Чтоб не сгореть до времени от страсти, Тебя лишь оком черпаю до дна. А что до уст иль плоти налитой, Ведь праздник ты торжественный и яркий, То в час, когда уж розданы подарки, И я уже с тобою, а не с той. И вот тогда, как шёлк из сундука, Да на руках, да бережно, да к речке, Да чтоб в груди не лопнуло сердечко До той поры, со мною ты пока. Коль рядом ты и я, как та река, Готов бурлить и пениться века. 53 Признайся мне, о, Стен Моих Уют, Кто создал лик твой благостный и томный, Что даже духов зыбкие фантомы, Коль ты меж ними, тени создают? С тобой Джоконда рядом – куст ирги, Уж облетевший, сморщенный и хмурый А белокрыла статуя амура- Рельефный облик Бабушки-Яги. В тебе и март с буранами – весна, И злой апрель с подснежниками – лето, А коль уж в степь глухую до рассвета, То и она, как улочка тесна. Всё, что в тебе: и агнец твой, и бес- От синевы полуденных небес!.. 54 Чарующ блеск росы на лепестках И ярких роз, и чахлых бересклетов, Но запах лишь их ветреного лета Врастёт стихом в торжественность листка. Роса спадёт, впитав в себя лучи Ста знойных солнц, и цвет слетит на травы Лишь только пчёл жужжащая орава, Собрав весь мёд любовный, замолчит. Но дух тех нег густой и шелковист, Познав и взлёт недолгий и высоты, Обрящет вкус к отступничеству в сотах, Как мой в строке к неправедности лист. Ведь жизнь, она, что пряная трава, Без входа в грех, как истина - мертва. 55 Исчезнет всё, и гомон городов, И тишь средь лун готических гробниц, И гул шмеля над вьюгами садов, И шум дождя под сполохи зарниц. Остыв, стечёт в фарфор безвкусный чай, Во мхи уйдёт незыблемый гранит, Лишь строк о ней вселенскую печаль. Сей бренный мир, надеюсь, сохранит. Поскольку, был, и видел, и искал, И пил закат, и плавил мумиё, И прыгал в ночь в безумии со скал, Не значит жил, коль не было её. Она тот огнь средь серых мрачных стен, Что плотью быть обязывает тлен. 56 О, Страсти светлых рощиц и лощин! Вкуснее всех вы кушаний на свете, На что уж свеж и терпок хладный ветер, Пред вами он лишь сквашенные щи. Но жаль что впрок их сладкой суетой Нельзя насытить чувственное тело, Глоток лишь, вновь оно осиротело, И ждёт уж новой, негой налитой. И так всю повесть странствия средь блюд, То, утоляя помыслы, то снова, Другим уж цветом глазок очарован, Бредёт туда, где ласки подают. Ведь, коль уж краток век его средь звёзд, Так пусть хоть в ложе с запахами роз. 57 Я раб твоих безудержных страстей, Пусть даже те бесстыдны и порочны, Готов их быть невольником заочно От влас седых щетины до ногтей. И мой удел, коль ты прикажешь мне, Исполнив долг пред плотью сокровенной, Уйти шутом поверженным с арены- Глушить печаль в дешёвеньком вине. И не мечтать напрасно при свечах, Ведь счастье в том, воистину земное, Была что ты, любимая, со мною!.. О том огне сжигающем в очах. Да, грешен я, как впрочем, и святой, Но вот беда - не к месту, и не с той.
52 Владея всем, чем ты наделена: И красотой, и разумом, и властью, Чтоб не сгореть до времени от страсти, Тебя лишь оком черпаю до дна. А что до уст иль плоти налитой, Ведь праздник ты торжественный и яркий, То в час, когда уж розданы подарки, И я уже с тобою, а не с той. И вот тогда, как шёлк из сундука, Да на руках, да бережно, да к речке, Да чтоб в груди не лопнуло сердечко До той поры, со мною ты пока. Коль рядом ты и я, как та река, Готов бурлить и пениться века. 53 Признайся мне, о, Стен Моих Уют, Кто создал лик твой благостный и томный, Что даже духов зыбкие фантомы, Коль ты меж ними, тени создают? С тобой Джоконда рядом – куст ирги, Уж облетевший, сморщенный и хмурый А белокрыла статуя амура- Рельефный облик Бабушки-Яги. В тебе и март с буранами – весна, И злой апрель с подснежниками – лето, А коль уж в степь глухую до рассвета, То и она, как улочка тесна. Всё, что в тебе: и агнец твой, и бес- От синевы полуденных небес!.. 54 Чарующ блеск росы на лепестках И ярких роз, и чахлых бересклетов, Но запах лишь их ветреного лета Врастёт стихом в торжественность листка. Роса спадёт, впитав в себя лучи Ста знойных солнц, и цвет слетит на травы Лишь только пчёл жужжащая орава, Собрав весь мёд любовный, замолчит. Но дух тех нег густой и шелковист, Познав и взлёт недолгий и высоты, Обрящет вкус к отступничеству в сотах, Как мой в строке к неправедности лист. Ведь жизнь, она, что пряная трава, Без входа в грех, как истина - мертва. 55 Исчезнет всё, и гомон городов, И тишь средь лун готических гробниц, И гул шмеля над вьюгами садов, И шум дождя под сполохи зарниц. Остыв, стечёт в фарфор безвкусный чай, Во мхи уйдёт незыблемый гранит, Лишь строк о ней вселенскую печаль. Сей бренный мир, надеюсь, сохранит. Поскольку, был, и видел, и искал, И пил закат, и плавил мумиё, И прыгал в ночь в безумии со скал, Не значит жил, коль не было её. Она тот огнь средь серых мрачных стен, Что плотью быть обязывает тлен. 56 О, Страсти светлых рощиц и лощин! Вкуснее всех вы кушаний на свете, На что уж свеж и терпок хладный ветер, Пред вами он лишь сквашенные щи. Но жаль что впрок их сладкой суетой Нельзя насытить чувственное тело, Глоток лишь, вновь оно осиротело, И ждёт уж новой, негой налитой. И так всю повесть странствия средь блюд, То, утоляя помыслы, то снова, Другим уж цветом глазок очарован, Бредёт туда, где ласки подают. Ведь, коль уж краток век его средь звёзд, Так пусть хоть в ложе с запахами роз. 57 Я раб твоих безудержных страстей, Пусть даже те бесстыдны и порочны, Готов их быть невольником заочно От влас седых щетины до ногтей. И мой удел, коль ты прикажешь мне, Исполнив долг пред плотью сокровенной, Уйти шутом поверженным с арены- Глушить печаль в дешёвеньком вине. И не мечтать напрасно при свечах, Ведь счастье в том, воистину земное, Была что ты, любимая, со мною!.. О том огне сжигающем в очах. Да, грешен я, как впрочем, и святой, Но вот беда - не к месту, и не с той.