«СТРЕЛА В СЕРДЦЕ ХУДОЖНИКА: КАК БОЯРСКИЙ ОТБИВАЛ ОБВИНЕНИЕ В РЕМЕСЛЕННИЧЕСТВЕ И ШТАМПАХ»
Этот упрек из зала на «Музыкальном ринге» 1987 года бил по самому больному для любого крупного артиста месту. Обвинение «Вы формальны в своем творчестве!» означало лишь одно: публика и критики начали видеть в Боярском конвейер, штампующий одинаковые образы, и заподозрили его в том, что он просто эксплуатирует старые мушкетерские трюки ради легких аплодисментов и заработка. Для Михаила Сергеевича, который всегда работал на износ, этот вызов требовал не просто оправданий, а мощной творческой контратаки. 1. «Мой новый альбом — это бунт против формализма» Боярскому даже не нужно было подбирать сложные слова — его главным аргументом была сама музыка, которую он принес на этот ринг. Если бы он был формален и плыл по течению, он бы пришел в шляпе, со шпагой и весь вечер пел «Пора-пора-порадуемся». Это гарантировало бы ему безопасный успех и овации. Но он рискнул всем и представил электронное, экспериментальное «Лунное кино» Юрия Чернавского. Ломка стереотипов: Исполняя странного, психоделического «Фараона» или меланхоличного «Капитана», Боярский на глазах у критиков разрушал свой привычный коммерческий трафарет. Он сознательно уходил от того, за что ему гарантированно платили деньги, в зону абсолютного риска. Разве это формализм? Это был чистый творческий поиск. 2. Актерское ремесло как высшая форма дисциплины Боярский, как представитель ленинградской театральной школы, никогда не чурался слова «ремесло». Он объяснил залу, что за внешней легкостью и «форматом» эстрадного номера всегда стоит жесточайшая профессиональная дисциплина. Если артист выходит на сцену больным, уставшим или опустошенным, но при этом выдает стопроцентный драйв и заставляет зрителя верить каждому слову — обыватель может назвать это «отработанной формой». Но для Боярского это была высшая степень профессионализма. Он умел аккумулировать энергию и выдавать нужную эмоцию снайперски точно, не допуская халтуры. Его форма была наполнена колоссальным внутренним содержанием. 3. Честный суд времени Отвечая на этот выпад, Боярский дал понять, что главный судья здесь — не критик с блокнотом в первом ряду, а зритель, который покупает билет. Формальное, пустое искусство никогда не задерживается в сердцах людей на десятилетия. Оно мимолетно. Тот факт, что его песни вызывали у залов яростные споры, слезы, восторг или неприятие, доказывал: его творчество живое, оно пульсирует и задевает за живое. В нем можно было найти черты эпатажа, усталости или эксперимента, но только не холодную, равнодушную формальность. Резюме: Удар мимо цели Обвинить Михаила Боярского в формализме на том «Ринге» было стратегической ошибкой критиков. Артист вышел на арену максимально взвинченным, живым, готовым к драке и экспериментам. Своими ответами и каждым живым вокальным аккордом он доказал: внутри его мушкетерского черного костюма бьется сердце настоящего, ищущего и очень ранимого художника, для которого сцена — это всё что угодно, но только не формальная обязанность.
Этот упрек из зала на «Музыкальном ринге» 1987 года бил по самому больному для любого крупного артиста месту. Обвинение «Вы формальны в своем творчестве!» означало лишь одно: публика и критики начали видеть в Боярском конвейер, штампующий одинаковые образы, и заподозрили его в том, что он просто эксплуатирует старые мушкетерские трюки ради легких аплодисментов и заработка. Для Михаила Сергеевича, который всегда работал на износ, этот вызов требовал не просто оправданий, а мощной творческой контратаки. 1. «Мой новый альбом — это бунт против формализма» Боярскому даже не нужно было подбирать сложные слова — его главным аргументом была сама музыка, которую он принес на этот ринг. Если бы он был формален и плыл по течению, он бы пришел в шляпе, со шпагой и весь вечер пел «Пора-пора-порадуемся». Это гарантировало бы ему безопасный успех и овации. Но он рискнул всем и представил электронное, экспериментальное «Лунное кино» Юрия Чернавского. Ломка стереотипов: Исполняя странного, психоделического «Фараона» или меланхоличного «Капитана», Боярский на глазах у критиков разрушал свой привычный коммерческий трафарет. Он сознательно уходил от того, за что ему гарантированно платили деньги, в зону абсолютного риска. Разве это формализм? Это был чистый творческий поиск. 2. Актерское ремесло как высшая форма дисциплины Боярский, как представитель ленинградской театральной школы, никогда не чурался слова «ремесло». Он объяснил залу, что за внешней легкостью и «форматом» эстрадного номера всегда стоит жесточайшая профессиональная дисциплина. Если артист выходит на сцену больным, уставшим или опустошенным, но при этом выдает стопроцентный драйв и заставляет зрителя верить каждому слову — обыватель может назвать это «отработанной формой». Но для Боярского это была высшая степень профессионализма. Он умел аккумулировать энергию и выдавать нужную эмоцию снайперски точно, не допуская халтуры. Его форма была наполнена колоссальным внутренним содержанием. 3. Честный суд времени Отвечая на этот выпад, Боярский дал понять, что главный судья здесь — не критик с блокнотом в первом ряду, а зритель, который покупает билет. Формальное, пустое искусство никогда не задерживается в сердцах людей на десятилетия. Оно мимолетно. Тот факт, что его песни вызывали у залов яростные споры, слезы, восторг или неприятие, доказывал: его творчество живое, оно пульсирует и задевает за живое. В нем можно было найти черты эпатажа, усталости или эксперимента, но только не холодную, равнодушную формальность. Резюме: Удар мимо цели Обвинить Михаила Боярского в формализме на том «Ринге» было стратегической ошибкой критиков. Артист вышел на арену максимально взвинченным, живым, готовым к драке и экспериментам. Своими ответами и каждым живым вокальным аккордом он доказал: внутри его мушкетерского черного костюма бьется сердце настоящего, ищущего и очень ранимого художника, для которого сцена — это всё что угодно, но только не формальная обязанность.