Николай Гумилёв. Одиссей у Лаэрта — третье стихотворение трилогии "Возвращение Одиссея"

«Одиссей у Лаэрта» завершает триптих «Возвращение Одиссея», написанный в 1909 году. Но если рассматривать три стихотворения только как последовательные эпизоды гомеровской «Одиссеи», многое в них останется непонятным. Гумилёв сознательно меняет сам образ Одиссея. Его интересует уже не столько герой, стремящийся вернуться на Итаку, сколько человек, который, вернувшись, обнаруживает, что прежняя жизнь больше не может вместить его самого. У Гомера Одиссей прежде всего герой возвращения. Его странствия — тяжёлое препятствие между ним и Итакой, его конечная цель остаётся неизменной. Он хочет вернуться к Пенелопе, к сыну, к своему дому и царству. Гумилёв переворачивает это соотношение. В его триптихе возвращение становится не завершением странствия, а испытанием, которое должно показать, способен ли человек после пережитого снова стать прежним. Ответ оказывается отрицательным. Это особенно хорошо видно в третьем стихотворении. Одиссей оказывается рядом с Лаэртом — в мире, противоположном войне и тревоге. Здесь существуют тишина, сад, плоды, ручей, старик-отец. И герой на мгновение формулирует почти новую для себя веру: «Я верю, боги в тишине, А не в смятеньи и не в буре». Но эта мысль сразу же прерывается появлением Паллады. Над морем возникает «алмазный щит / Богини воинов». Герой получает возможность остаться — и именно в этот момент понимает, что не останется. В первом стихотворении Одиссей заключает с Палладой «союз», во втором этот союз становится причиной нового действия, а в третьем она появляется как сила, возвращающая его из пространства тишины к странствиям. Так Гумилёв превращает античную богиню в образ судьбы самого героя. Исследовательница Татьяна Зорина связывает Палладу с гумилёвской «Музой Дальних Странствий» и рассматривает Одиссея как универсальный образ «Человека Странствия». Это определение помогает понять, почему гумилёвский герой так сильно отличается от гомеровского, ведь путешествие перестаёт быть для него испытанием на пути домой и становится способом существования. Уже в «Капитанах» Улисс оказывается рядом с великими путешественниками и первооткрывателями. Гумилёва интересует в нём не хитрость, благодаря которой гомеровский герой побеждает врагов, а способность человека идти навстречу неизвестному. Одиссей становится родственником капитана, мореплавателя, исследователя — человеком, которому недостаточно однажды узнать мир и остановиться. В этом смысле гумилёвский Одиссей оказывается ближе к Улиссу Данте, чем к гомеровскому герою. У Данте Улисс, вместо того чтобы вернуться домой, вновь выходит в море, движимый неодолимой жаждой познания: любовь к сыну, отцу и Пенелопе не способна победить в нём стремление «стать опытным в мире и человеческой жизни». Гумилёв не повторяет этот образ буквально, но использует ту же принципиальную перемену: странствие становится не случайностью судьбы, а внутренней необходимостью. Однако гумилёвский герой сложнее. Он вовсе не счастлив оттого, что обречён на движение. Авторское исследование. Текст подготовлен специально для канала. © Галина Росси, 2026 Одиссей у Лаэрта Еще один старинный долг, Мой рок, еще один священный! Я не убийца, я не волк, Я чести сторож неизменный. Лица морщинистого черт В уме не стерли вихри жизни. Тебя приветствую, Лаэрт, В твоей задумчивой отчизне. Смотрю: украсили сады Холмов утесистые скаты. Какие спелые плоды, Как сладок запах свежей мяты! Я слезы кротости пролью, Я сердце к счастью приневолю, Я земно кланяюсь ручью, И бедной хижине, и полю. И сладко мне, и больно мне Сидеть с тобой на козьей шкуре, Я верю — боги в тишине, А не в смятеньи и не в буре. Но что мне розовых харит Неисчислимые услады?! Над морем встал алмазный щит Богини воинов, Паллады. Старик, спеша отсюда прочь, Последний раз тебя целую И снова ринусь грудью в ночь Увидеть бездну грозовую. Но в час, как Зевсовой рукой Мой черный жребий будет вынут, Когда предсмертною тоской Я буду навзничь опрокинут, Припомню я не день войны, Не праздник в пламени и дыме, Не ласки знойные жены, Увы, делимые с другими, — Тебя, твой миртовый венец, Глаза, безоблачнее неба, И с нежным именем «отец» Сойду в обители Эреба.