почти по Тургеневу
Жил-был Герасимов, был он поэтом, Вирши строчил о цветках-лепестках, Мнил себя гением, только при этом Ядом плевал при разгромных статьях. Бедные критики были не рады С мэтром связавшись, кошмар получить. Многих с инфарктом в больничных палатах Скорая помощь везла приютить. Правда сермяжная, вечно ты битая, Вся в синяках и лицо неумытое, Кривда в почёте, в одеждах из лжи, В душах людских создаёт рубежи. Это не знала гражданка Мумукова, Гордая дама, Абхазии дочь. Как-то наткнулась на имя с заслугами И написала, что пишет он дичь. Грянула буря, сверкнули зарницы, Жалобы плыли во все адреса. Мутным потоком накрыло полицию, Искам судебным не видно конца. Тонет Мумукова из-за поэта, Бьётся в судах, что есть было из сил. Что-то подобное слышал я где-то - Там, где Герасим Муму утопил. Правда сермяжная, вечно ты битая, Вся в синяках и лицо неумытое, Кривда в почёте, в одеждах из лжи, В душах людских создаёт рубежи.
Жил-был Герасимов, был он поэтом, Вирши строчил о цветках-лепестках, Мнил себя гением, только при этом Ядом плевал при разгромных статьях. Бедные критики были не рады С мэтром связавшись, кошмар получить. Многих с инфарктом в больничных палатах Скорая помощь везла приютить. Правда сермяжная, вечно ты битая, Вся в синяках и лицо неумытое, Кривда в почёте, в одеждах из лжи, В душах людских создаёт рубежи. Это не знала гражданка Мумукова, Гордая дама, Абхазии дочь. Как-то наткнулась на имя с заслугами И написала, что пишет он дичь. Грянула буря, сверкнули зарницы, Жалобы плыли во все адреса. Мутным потоком накрыло полицию, Искам судебным не видно конца. Тонет Мумукова из-за поэта, Бьётся в судах, что есть было из сил. Что-то подобное слышал я где-то - Там, где Герасим Муму утопил. Правда сермяжная, вечно ты битая, Вся в синяках и лицо неумытое, Кривда в почёте, в одеждах из лжи, В душах людских создаёт рубежи.