Борис Пастернак Борису Пильняку 1
Иль я не знаю, что, в потёмки тычась, Вовек не вышла б к свету темнота, И я — урод, и счастье сотен тысяч Не ближе мне пустого счастья ста? И разве я не мерюсь пятилеткой, Не падаю, не подымаюсь с ней? Но как мне быть с моей грудною клеткой И с тем, что всякой кОсности коснЕй? Напрасно в дни великого совета, Где высшей страсти отданы места, Оставлена вакансия поэта: Она опасна, если не пуста. Don't I know that if I were to go into the dark, The darkness would never come out into the light, And I am a freak, and the happiness of hundreds of thousands Is no closer to me than the empty happiness of a hundred? And don't I measure my life by five-year periods, Don't I fall and rise with them? But what should I do with my chest cavity And with the fact that it is more rigid than anything else? In vain, in the days of the great council, Where the highest passion has been given a place, The poet's vacancy has been left: It is dangerous if it is not empty. Иль я не знаю, что, в потёмки тычась,, Вовек не вышла б к свету темнота, И я — урод, и счастье сотен тысяч Не ближе мне пустого счастья ста? И разве я не мерюсь пятилеткой, Не падаю, не подымаюсь с ней? Но как мне быть с моей грудною клеткой И с тем, что всякой кОсности коснЕй? Напрасно в дни великого совета, Где высшей страсти отданы места, Оставлена вакансия поэта: Она опасна, если не пуста.
Иль я не знаю, что, в потёмки тычась, Вовек не вышла б к свету темнота, И я — урод, и счастье сотен тысяч Не ближе мне пустого счастья ста? И разве я не мерюсь пятилеткой, Не падаю, не подымаюсь с ней? Но как мне быть с моей грудною клеткой И с тем, что всякой кОсности коснЕй? Напрасно в дни великого совета, Где высшей страсти отданы места, Оставлена вакансия поэта: Она опасна, если не пуста. Don't I know that if I were to go into the dark, The darkness would never come out into the light, And I am a freak, and the happiness of hundreds of thousands Is no closer to me than the empty happiness of a hundred? And don't I measure my life by five-year periods, Don't I fall and rise with them? But what should I do with my chest cavity And with the fact that it is more rigid than anything else? In vain, in the days of the great council, Where the highest passion has been given a place, The poet's vacancy has been left: It is dangerous if it is not empty. Иль я не знаю, что, в потёмки тычась,, Вовек не вышла б к свету темнота, И я — урод, и счастье сотен тысяч Не ближе мне пустого счастья ста? И разве я не мерюсь пятилеткой, Не падаю, не подымаюсь с ней? Но как мне быть с моей грудною клеткой И с тем, что всякой кОсности коснЕй? Напрасно в дни великого совета, Где высшей страсти отданы места, Оставлена вакансия поэта: Она опасна, если не пуста.