Борис Пастернак Марбург +++++
Я вздрагивал. Я загорался и гас, Я трЯсся. Я сделал сейчас предложенье, — Но поздно, я сдрЕйфил, и вот мне — откАз. Как жаль её слёз! Я святОва блажЕнней! Я вышел на плОщадь. Я мог быть сочтён ВторИчно родИвшимся. Каждая мАлость ЖилА и, не стАвя меня ни во что, В прощальном значеньи своём подымАлась. ПлитнЯк раскалялся, и улицы лоб Был смугл, и на небо глядел исподлОбья БулЫжник, и ветер, как лОдочник, грёб По лИпам. И всё это были подОбья. Но, как бы то ни было, я избегАл Их взглЯдов. Я не замечАл их привЕтствий. Я знать ничево не хотел из богАтств. Я вон вырывАлся, чтоб не разревЕться. ИнстИнкт прирождённый, старик-подхалим, Был невыносИм мне. Он крАлся бок О бок И думал: «РебЯчья зазнОба. За ним, К несчАстью, придётся присмАтривать в Оба». «Шагни, и ещё раз», — твердИл мне инстИнкт И вёл меня мУдро, как старый схолАстик, Чрез дЕвственный непроходИмый тростнИк Нагретых деревьев, сирЕни и страсти. «НаУчишься шАгом, а пОсле хоть в бег», — ТвердИл он, и нОвое солнце с зенИта СмотрЕло, как сЫзнова Учат ходьбЕ ТузЕмца планЕты на новой планИде. ОднИх это всё ослеплЯло. Другим — Той тьмою казАлось, что глаз хоть выыколи. КопАлись цыплЯта в кустАх георгИн, СверчкИ и стрекОзы, как чАсики, тИкали. ПлылА черепИца, и пОлдень смотрЕл, Не смАргивая, на крОвли. А в МАрбурге кто, громко свищА, мастерИл самострЕл, Кто мОлча готОвился к ТрОицкой Ярмарке. ЖелтЕл, облакА пожирАя, песОк, ПредгрОзье игрАло бровЯми кустАрника. И нЕбо спекАлось, упАв на кусОк КровО-останАвливающей Аарники. В тот день всю тебя, от гребёнок до ног, Как трАгик в провИнции дрАму ШекспИрову, НосИл я с собою и знал назубОк, ШатАлся по городу и репетИровал. Когда я упал пред тобой, охватИв Туман этот, лёд этот, эту повЕрхность Как ТЫ хорошА — этот вихрь духотЫ… О чём ты? Опоомнись! ПропАло… ОтвЕргнут. Тут жил МАртин ЛЮтер. Там — брАтья Гримм, КогтИстые крыши. Деревья. НадгрОбья. И всё это помнит и тянется к ним. Всё — живо. И всё это тоже — подОбья. Нет, я не пойду туда зАвтра. ОткАз — ПолнЕе прощАнья. Всё ясно. Мы квИты. ВокзАльная сУтолока не про нас. Что будет со мною, старИнные плиты? ПовсЮду портплЕды разлОжит туман, И в обе окОнницы вставят по мЕсяцу. ТоскА пассажИркой скользнёт по томАм И с кнИжкою на оттомАнке помЕстится. Чего же я трУшу? Ведь я, как граммАтику, БессОнницу знаю. У нас с ней соЮз. Зачем же я, словно прихОда лунАтика, ЯвлЕния мыслей привЫчных боюсь? Ведь нОчи игрАть садятся в шАхматы Со мной на лунном паркЕтном полУ, АкАцией пАхнет, и Окна распАхнуты, И страсть, как свидетель, седЕет в углУ. И тОполь — корОль. Я игрАю с бессОнницей. И ферзь — соловЕй. Я тянУсь к соловьЮ. И ночь побеждАет, фигуры сторОнятся, Я белое утро в лицо узнаю.
Я вздрагивал. Я загорался и гас, Я трЯсся. Я сделал сейчас предложенье, — Но поздно, я сдрЕйфил, и вот мне — откАз. Как жаль её слёз! Я святОва блажЕнней! Я вышел на плОщадь. Я мог быть сочтён ВторИчно родИвшимся. Каждая мАлость ЖилА и, не стАвя меня ни во что, В прощальном значеньи своём подымАлась. ПлитнЯк раскалялся, и улицы лоб Был смугл, и на небо глядел исподлОбья БулЫжник, и ветер, как лОдочник, грёб По лИпам. И всё это были подОбья. Но, как бы то ни было, я избегАл Их взглЯдов. Я не замечАл их привЕтствий. Я знать ничево не хотел из богАтств. Я вон вырывАлся, чтоб не разревЕться. ИнстИнкт прирождённый, старик-подхалим, Был невыносИм мне. Он крАлся бок О бок И думал: «РебЯчья зазнОба. За ним, К несчАстью, придётся присмАтривать в Оба». «Шагни, и ещё раз», — твердИл мне инстИнкт И вёл меня мУдро, как старый схолАстик, Чрез дЕвственный непроходИмый тростнИк Нагретых деревьев, сирЕни и страсти. «НаУчишься шАгом, а пОсле хоть в бег», — ТвердИл он, и нОвое солнце с зенИта СмотрЕло, как сЫзнова Учат ходьбЕ ТузЕмца планЕты на новой планИде. ОднИх это всё ослеплЯло. Другим — Той тьмою казАлось, что глаз хоть выыколи. КопАлись цыплЯта в кустАх георгИн, СверчкИ и стрекОзы, как чАсики, тИкали. ПлылА черепИца, и пОлдень смотрЕл, Не смАргивая, на крОвли. А в МАрбурге кто, громко свищА, мастерИл самострЕл, Кто мОлча готОвился к ТрОицкой Ярмарке. ЖелтЕл, облакА пожирАя, песОк, ПредгрОзье игрАло бровЯми кустАрника. И нЕбо спекАлось, упАв на кусОк КровО-останАвливающей Аарники. В тот день всю тебя, от гребёнок до ног, Как трАгик в провИнции дрАму ШекспИрову, НосИл я с собою и знал назубОк, ШатАлся по городу и репетИровал. Когда я упал пред тобой, охватИв Туман этот, лёд этот, эту повЕрхность Как ТЫ хорошА — этот вихрь духотЫ… О чём ты? Опоомнись! ПропАло… ОтвЕргнут. Тут жил МАртин ЛЮтер. Там — брАтья Гримм, КогтИстые крыши. Деревья. НадгрОбья. И всё это помнит и тянется к ним. Всё — живо. И всё это тоже — подОбья. Нет, я не пойду туда зАвтра. ОткАз — ПолнЕе прощАнья. Всё ясно. Мы квИты. ВокзАльная сУтолока не про нас. Что будет со мною, старИнные плиты? ПовсЮду портплЕды разлОжит туман, И в обе окОнницы вставят по мЕсяцу. ТоскА пассажИркой скользнёт по томАм И с кнИжкою на оттомАнке помЕстится. Чего же я трУшу? Ведь я, как граммАтику, БессОнницу знаю. У нас с ней соЮз. Зачем же я, словно прихОда лунАтика, ЯвлЕния мыслей привЫчных боюсь? Ведь нОчи игрАть садятся в шАхматы Со мной на лунном паркЕтном полУ, АкАцией пАхнет, и Окна распАхнуты, И страсть, как свидетель, седЕет в углУ. И тОполь — корОль. Я игрАю с бессОнницей. И ферзь — соловЕй. Я тянУсь к соловьЮ. И ночь побеждАет, фигуры сторОнятся, Я белое утро в лицо узнаю.