Гл. 10-12. Приключения Васи Куролесова. Юрий Коваль
Глава десятая. Засада День-то почти что уж кончился. Незаметно подплыли сумерки, за ними подвалил вечер. В домиках за деревьями загорелись настольные лампы – ночь наступила. Еще в сумерках Болдырев с Васей снова пришли к дому Рашпиля. Осторожно приоткрыв калитку, капитан вошел в сад. Вася за ним. У поленницы дров капитан остановился и сказал негромко: – Докладывайте. – Все в порядке, – ответили дрова глухим еловым голосом. – Пташка в клетке. Нет ли чего-нибудь пожевать? – Подкрепляйтесь, – сказал капитан и сунул в поленницу бутерброд, завернутый в газету. Дрова тихонько заворчали, шелестя газетой. – Стань у сарая, – сказал Болдырев Васе, – и гляди в оба. Только не вздумай чего-нибудь делать. Стой, смотри и молчи. – А если меня будут резать? – Тогда кричи, – сказал Болдырев и растворился где-то за кустами смородины, за пчелиными ульями. Вася стоял, прислонившись спиной к сараю. Справа от него была поленница дров, слева – смородина и помойка, прямо перед Васей – яблони и ульи, а за ними – дом. В темноте Рашпиль выходил несколько раз на крыльцо, кашлял, ругался, законопачивал дырку от пули, наверно, бутылочной пробкой. Где Болдырев, Вася не знал. Видно, пристроился поудобней, чтоб в окно глядеть. В окно-то глядеть, конечно, интересней. А тут стоишь спиной к сараю и только дрова видишь, а смородину и помойку уже и не видно. Так, что-то сереет, что-то чернеет, а что это – не разберешь. «Надо было домой ехать, – думал Вася. – Мама Евлампьевна совсем, наверно, извелась. Сидит на завалинке и плачет. Да и как не плакать – Вася-то у ней один. Может, убили Васю! Прижали в темном углу, сняли пиджак, часы „Полет“…» Вспомнив маму, Вася совсем загрустил и бессмысленно смотрел теперь на поленницу дров, уже не различая, где березовые дрова, а где сосновые. Нет, конечно, березовые дрова были пока видны, но слабо, бледно, невыпукло. Кора-то белела, а вот черточки на ней растворились. «Слились черточки, – думал Вася, – пропали во тьме. А я стою один, у сарая. Ну и жизнь!» Спина Васина стала потихоньку замерзать – то ли сарай ее холодил, то ли сама по себе. Но скорей всего, виноват был сарай. Он совсем к ночи охладился. Что-то зашуршало в сарае. Ясное дело – мышь. Пожрать пошла. День спала в опилках, а ночью тронулась. Куда ее несет? Спала бы. Шуршит и шуршит. А может быть, это не мышь? А что-нибудь покрупнее! Вроде человека! С ножом! Нет, не видно никого. Это все фантазия, воображение, мышь. Это мышь шуршит, а Вася думает: человек. Зачем человеку шуршать? Человек топает. Он не мышь. Он большой. Плечи – огромные, глаза – фонари, в кармане – нож. Сейчас подкрадется, вытащит нож и… Ночь совсем уж темная стала. Закрывай глаза, открывай – все одно и то же: темнота. А в темноте, конечно, кто-то крадется. Вот он дышит тяжело, со свистом! Вася вын?
Глава десятая. Засада День-то почти что уж кончился. Незаметно подплыли сумерки, за ними подвалил вечер. В домиках за деревьями загорелись настольные лампы – ночь наступила. Еще в сумерках Болдырев с Васей снова пришли к дому Рашпиля. Осторожно приоткрыв калитку, капитан вошел в сад. Вася за ним. У поленницы дров капитан остановился и сказал негромко: – Докладывайте. – Все в порядке, – ответили дрова глухим еловым голосом. – Пташка в клетке. Нет ли чего-нибудь пожевать? – Подкрепляйтесь, – сказал капитан и сунул в поленницу бутерброд, завернутый в газету. Дрова тихонько заворчали, шелестя газетой. – Стань у сарая, – сказал Болдырев Васе, – и гляди в оба. Только не вздумай чего-нибудь делать. Стой, смотри и молчи. – А если меня будут резать? – Тогда кричи, – сказал Болдырев и растворился где-то за кустами смородины, за пчелиными ульями. Вася стоял, прислонившись спиной к сараю. Справа от него была поленница дров, слева – смородина и помойка, прямо перед Васей – яблони и ульи, а за ними – дом. В темноте Рашпиль выходил несколько раз на крыльцо, кашлял, ругался, законопачивал дырку от пули, наверно, бутылочной пробкой. Где Болдырев, Вася не знал. Видно, пристроился поудобней, чтоб в окно глядеть. В окно-то глядеть, конечно, интересней. А тут стоишь спиной к сараю и только дрова видишь, а смородину и помойку уже и не видно. Так, что-то сереет, что-то чернеет, а что это – не разберешь. «Надо было домой ехать, – думал Вася. – Мама Евлампьевна совсем, наверно, извелась. Сидит на завалинке и плачет. Да и как не плакать – Вася-то у ней один. Может, убили Васю! Прижали в темном углу, сняли пиджак, часы „Полет“…» Вспомнив маму, Вася совсем загрустил и бессмысленно смотрел теперь на поленницу дров, уже не различая, где березовые дрова, а где сосновые. Нет, конечно, березовые дрова были пока видны, но слабо, бледно, невыпукло. Кора-то белела, а вот черточки на ней растворились. «Слились черточки, – думал Вася, – пропали во тьме. А я стою один, у сарая. Ну и жизнь!» Спина Васина стала потихоньку замерзать – то ли сарай ее холодил, то ли сама по себе. Но скорей всего, виноват был сарай. Он совсем к ночи охладился. Что-то зашуршало в сарае. Ясное дело – мышь. Пожрать пошла. День спала в опилках, а ночью тронулась. Куда ее несет? Спала бы. Шуршит и шуршит. А может быть, это не мышь? А что-нибудь покрупнее! Вроде человека! С ножом! Нет, не видно никого. Это все фантазия, воображение, мышь. Это мышь шуршит, а Вася думает: человек. Зачем человеку шуршать? Человек топает. Он не мышь. Он большой. Плечи – огромные, глаза – фонари, в кармане – нож. Сейчас подкрадется, вытащит нож и… Ночь совсем уж темная стала. Закрывай глаза, открывай – все одно и то же: темнота. А в темноте, конечно, кто-то крадется. Вот он дышит тяжело, со свистом! Вася вын?