Я не могу сдать мать в дом престарелых, как мешок с кар?
Истории из жизни - Я не могу сдать мать в дом престарелых, как мешок с картошкой — Ты просто не знаешь её, — сказала Лена, не глядя на мужа. — Да я-то как раз знаю. Именно потому и говорю: так больше нельзя, — Артём нервно ходил по кухне. — Твоя мать — ходячая угроза. Для нас. Для детей. Даже для себя. — Ходячая угроза? Это ты о ней? О женщине, которая тебя пирожками кормила, пока ты работу искал? — Это было тогда. А сейчас она забыла, где газ отключается. Она поставила кастрюлю — и ушла из дома. Из дома, Лена! Хорошо хоть я вернулся раньше, а если бы позже? Лена медленно опустилась на стул, уставившись в кружку с остывшим чаем. — Это просто возраст. Такое бывает… — шепнула она. — Может, климакс. Или давление. — Это не климакс. Это деградация. У неё деменция, Лена. И чем дальше, тем хуже будет. Ты видела, как она с Катей разговаривает? — Она всё равно остаётся моей мамой, — произнесла Лена, и голос у неё задрожал. — Я не могу взять и сдать её в дом престарелых, как мешок с картошкой. — Речь не о доме престарелых, а о пансионате с медицинским уходом! Я спрашивал — хорошие условия, чисто, тепло, врачи рядом. И дорого, кстати. — А она? Она захочет? — Она даже не поймёт, где она, Лена. Пойми наконец: это не твоя мама, это только её оболочка. Ты держишься за фантом. На следующий день мать Лены — Надежда Ивановна — забыла, как зовут внука. Она глядела на мальчика с лёгкой тревогой, словно он вторгся в её пространство, и только улыбалась в ответ на его «бабушка, поиграешь со мной?». Лена сжимала зубы. Её сын плакал, не понимая, почему бабушка вдруг стала чужой. — Мы не можем жить в доме, где дети чувствуют себя лишними, — сказал Артём позднее. — Я всё решил. Пансионат. Согласна ты или нет. — Ты не имеешь права! — закричала Лена. — Я имею. Это наш общий дом. И это касается нашей общей семьи. — Но она — моя мать! — А Катя — твоя дочь. И что важнее? Лена снова ничего не ответила. Артём ушёл в ночь, громко хлопнув дверью.
Истории из жизни - Я не могу сдать мать в дом престарелых, как мешок с картошкой — Ты просто не знаешь её, — сказала Лена, не глядя на мужа. — Да я-то как раз знаю. Именно потому и говорю: так больше нельзя, — Артём нервно ходил по кухне. — Твоя мать — ходячая угроза. Для нас. Для детей. Даже для себя. — Ходячая угроза? Это ты о ней? О женщине, которая тебя пирожками кормила, пока ты работу искал? — Это было тогда. А сейчас она забыла, где газ отключается. Она поставила кастрюлю — и ушла из дома. Из дома, Лена! Хорошо хоть я вернулся раньше, а если бы позже? Лена медленно опустилась на стул, уставившись в кружку с остывшим чаем. — Это просто возраст. Такое бывает… — шепнула она. — Может, климакс. Или давление. — Это не климакс. Это деградация. У неё деменция, Лена. И чем дальше, тем хуже будет. Ты видела, как она с Катей разговаривает? — Она всё равно остаётся моей мамой, — произнесла Лена, и голос у неё задрожал. — Я не могу взять и сдать её в дом престарелых, как мешок с картошкой. — Речь не о доме престарелых, а о пансионате с медицинским уходом! Я спрашивал — хорошие условия, чисто, тепло, врачи рядом. И дорого, кстати. — А она? Она захочет? — Она даже не поймёт, где она, Лена. Пойми наконец: это не твоя мама, это только её оболочка. Ты держишься за фантом. На следующий день мать Лены — Надежда Ивановна — забыла, как зовут внука. Она глядела на мальчика с лёгкой тревогой, словно он вторгся в её пространство, и только улыбалась в ответ на его «бабушка, поиграешь со мной?». Лена сжимала зубы. Её сын плакал, не понимая, почему бабушка вдруг стала чужой. — Мы не можем жить в доме, где дети чувствуют себя лишними, — сказал Артём позднее. — Я всё решил. Пансионат. Согласна ты или нет. — Ты не имеешь права! — закричала Лена. — Я имею. Это наш общий дом. И это касается нашей общей семьи. — Но она — моя мать! — А Катя — твоя дочь. И что важнее? Лена снова ничего не ответила. Артём ушёл в ночь, громко хлопнув дверью.