Борис Пастернак Пиры 2
Пью горечь туберОз, небес осенних горечь И в них твоих измен горящую струю. Пью горечь вечеров, ночей и людных сборищ, Рыдающей строфЫ сырУю горечь пью. ИсчАдья мастерскИх, мы трезвости не терпим. Надёжному куску объявлена враждА. Тревожный ветр ночей — тех здравиц виночЕрпьем, Которым, может быть, не сбыться никогда. Наследственность и смерть — застОльцы наших трАпез. И тихой зарёй,- верхи дерев горят — В сухАрнице, как мышь, копается анАпест, И Золушка, спеша, меняет свой наряд. Полы подметенЫ, на скатерти — ни крошки, Как детский поцелуй, спокойно дышит стих, И Золушка бежит — во дни удач на дрожках, А сдан последний грош,- и на своих двоИх. I drink the bitterness of the tuberose, the bitterness of the autumn skies, And in them I drink the burning stream of your betrayals. I drink the bitterness of the evenings, the nights, and the crowded gatherings, I drink the raw bitterness of the weeping stanza. We do not tolerate sobriety, the offspring of the masters. We have declared war on the reliable piece. The anxious wind of the nights is the wine of the toasts, Which may never come true. Heredity and death are the feasts of our meals. And a quiet dawn,- the tops of the trees are burning — anApest digs like a mouse in a breadcrumb, And Cinderella, in a hurry, changes her outfit. The floors were swept, and there wasn't a crumb on the tablecloth., Like a child's kiss, the verse breathes calmly, And Cinderella runs — in days of good luck on a cart, And the last penny is given up, and on her own two. Пью горечь туберОз, небес осенних горечь И в них твоих измен горящую струю. Пью горечь вечеров, ночей и людных сборищ, Рыдающей строфЫ сырУю горечь пью. ИсчАдья мастерскИх, мы трезвости не терпим. Надёжному куску объявлена враждА. Тревожный ветр ночей — тех здравиц виночЕрпьем, Которым, может быть, не сбыться никогда.
Пью горечь туберОз, небес осенних горечь И в них твоих измен горящую струю. Пью горечь вечеров, ночей и людных сборищ, Рыдающей строфЫ сырУю горечь пью. ИсчАдья мастерскИх, мы трезвости не терпим. Надёжному куску объявлена враждА. Тревожный ветр ночей — тех здравиц виночЕрпьем, Которым, может быть, не сбыться никогда. Наследственность и смерть — застОльцы наших трАпез. И тихой зарёй,- верхи дерев горят — В сухАрнице, как мышь, копается анАпест, И Золушка, спеша, меняет свой наряд. Полы подметенЫ, на скатерти — ни крошки, Как детский поцелуй, спокойно дышит стих, И Золушка бежит — во дни удач на дрожках, А сдан последний грош,- и на своих двоИх. I drink the bitterness of the tuberose, the bitterness of the autumn skies, And in them I drink the burning stream of your betrayals. I drink the bitterness of the evenings, the nights, and the crowded gatherings, I drink the raw bitterness of the weeping stanza. We do not tolerate sobriety, the offspring of the masters. We have declared war on the reliable piece. The anxious wind of the nights is the wine of the toasts, Which may never come true. Heredity and death are the feasts of our meals. And a quiet dawn,- the tops of the trees are burning — anApest digs like a mouse in a breadcrumb, And Cinderella, in a hurry, changes her outfit. The floors were swept, and there wasn't a crumb on the tablecloth., Like a child's kiss, the verse breathes calmly, And Cinderella runs — in days of good luck on a cart, And the last penny is given up, and on her own two. Пью горечь туберОз, небес осенних горечь И в них твоих измен горящую струю. Пью горечь вечеров, ночей и людных сборищ, Рыдающей строфЫ сырУю горечь пью. ИсчАдья мастерскИх, мы трезвости не терпим. Надёжному куску объявлена враждА. Тревожный ветр ночей — тех здравиц виночЕрпьем, Которым, может быть, не сбыться никогда.